Неточные совпадения
Захар, по обыкновению, колебля подносом, неловко подходил к столу с кофе и кренделями. Сзади Захара, по обыкновению, высовывалась до половины из двери Анисья, приглядывая, донесет ли Захар
чашки до стола, и тотчас, без шума, пряталась, если Захар ставил поднос благополучно на стол, или стремительно подскакивала к нему, если с подноса
падала одна вещь, чтоб удержать остальные. Причем Захар разразится бранью сначала на вещи, потом на жену и замахнется локтем ей
в грудь.
Обед и сон рождали неутолимую жажду. Жажда
палит горло; выпивается
чашек по двенадцати чаю, но это не помогает: слышится оханье, стенанье; прибегают к брусничной, к грушевой воде, к квасу, а иные и к врачебному пособию, чтоб только залить засуху
в горле.
Я глядел тогда на зарю, на деревья, на зеленые мелкие листья, уже потемневшие, но еще резко отделявшиеся от розового неба;
в гостиной, за фортепьянами, сидела Софья и беспрестанно наигрывала какую-нибудь любимую, страстно задумчивую фразу из Бетховена; злая старуха мирно похрапывала, сидя на диване;
в столовой, залитой потоком алого света, Вера хлопотала за чаем; самовар затейливо шипел, словно чему-то радовался; с веселым треском ломались крендельки, ложечки звонко стучали по
чашкам; канарейка, немилосердно трещавшая целый день, внезапно утихала и только изредка чирикала, как будто о чем-то спрашивала; из прозрачного, легкого облачка мимоходом
падали редкие капли…
Держа
в руках
чашку чая, Варвара слушала ее почтительно и с тем напряжением, которое является на лице человека, когда он и хочет, но не может
попасть в тон собеседника.
Вдруг из дверей явились, один за другим, двенадцать слуг, по числу гостей; каждый нес обеими руками
чашку с чаем, но без блюдечка. Подойдя к гостю, слуга ловко
падал на колени, кланялся, ставил
чашку на пол, за неимением столов и никакой мебели
в комнатах, вставал, кланялся и уходил. Ужасно неловко было тянуться со стула к полу
в нашем платье. Я протягивал то одну, то другую руку и насилу достал. Чай отличный, как желтый китайский. Он густ, крепок и ароматен, только без сахару.
В каютах, то там, то здесь, что-нибудь со стуком
упадет со стола или сорвется со стены, выскочит из шкапа и со звоном разобьется — стакан,
чашка, а иногда и сам шкап зашевелится.
— Что такое у тебя? Я
в окно увидала свет, испугалась, думала, ты
спишь… Что это горит
в чашке?
Клопов было много, и они уже чуяли меня; я видел, как они поползли по полу, влезали на край
чашки, и одни
падали в воду, другие ворочались назад.
Я сидел долго-долго, наблюдая, как он скоблит рашпилем кусок меди, зажатый
в тиски; на картон под тисками
падают золотые крупинки опилок. Вот он собрал их
в горсть, высыпал
в толстую
чашку, прибавил к ним из баночки пыли, белой, как соль, облил чем-то из темной бутылки, —
в чашке зашипело, задымилось, едкий запах бросился
в нос мне, я закашлялся, замотал головою, а он, колдун, хвастливо спросил...
В одиннадцать часов довольно ненастного зимнего дня, наступившего за бурною ночью,
в которую Лиза так неожиданно появилась
в Мереве,
в бахаревской сельской конторе, на том самом месте, на котором ночью
спал доктор Розанов, теперь весело кипел не совсем чистый самовар. Около самовара стояли четыре чайные
чашки, чайник с обделанным
в олово носиком, молочный кубан с несколько замерзшим сверху настоем, бумажные сверточки чаю и сахару и связка баранок. Далее еще что-то было завязано
в салфетке.
Любонька
в людской, если б и узнала со временем о своем рождении, понятия ее были бы так тесны, душа
спала бы таким непробудимым сном, что из этого ничего бы не вышло; вероятно, Алексей Абрамович, чтобы вполне примириться с совестью, дал бы ей отпускную и, может быть, тысячу-другую приданого; она была бы при своих понятиях чрезвычайно счастлива, вышла бы замуж за купца третьей гильдии, носила бы шелковый платок на макушке, пила бы по двенадцати
чашек цветочного чая и народила бы целую семью купчиков; иногда приходила бы она
в гости к дворечихе Негрова и видела бы с удовольствием, как на нее с завистью смотрят ее бывшие подруги.
Я тоже
в усадьбу-то прибрела к вечеру, прямо прошла
в людскую и думала, что и
в дом меня сведут, однако-че говорят, что никаких странниц и богомолок от господ есть приказание не принимать, и так тут какая-то старушонка плеснула мне
в чашку пустых щей; похлебала я их, и она
спать меня на полати услала…
Разбитная была бабенка, увертливая, как говорил Антип, и успевала управляться одна со всем хозяйством. Горничная Катря
спала в комнате барышни и благодаря этому являлась
в кухню часам к семи, когда и самовар готов, и печка дотапливается, и скатанные хлебы «доходят»
в деревянных
чашках на полках. Теперь Домнушка ругнула сонулю-хохлушку и принялась за работу одна.
Она вздрогнула, взглянула на меня,
чашка выскользнула из ее рук,
упала на мостовую и разбилась. Нелли была бледна; но, взглянув на меня и уверившись, что я все видел и знаю, вдруг покраснела; этой краской сказывался нестерпимый, мучительный стыд. Я взял ее за руку и повел домой; идти было недалеко. Мы ни слова не промолвили дорогою. Придя домой, я сел; Нелли стояла передо мной, задумчивая и смущенная, бледная по-прежнему, опустив
в землю глаза. Она не могла смотреть на меня.
Они хихикали, перемигивались и, не умея или не желая соблюдать очереди
в еде, совали ложки
в чашку как
попало, задевали за ложки рабочих — всё это было неприятно Матвею.
— Кантонист — солдатский сын, со дня рождения числившийся за военным ведомством и обучавшийся
в низшей военной школе.] другой из черкесов, третий из раскольников, четвертый православный мужичок, семью, детей милых оставил на родине, пятый жид, шестой цыган, седьмой неизвестно кто, и все-то они должны ужиться вместе во что бы ни стало, согласиться друг с другом, есть из одной
чашки,
спать на одних нарах.
Ушли. Горбун, посмотрев вслед им, тоже встал, пошёл
в беседку, где
спал на сене, присел на порог её. Беседка стояла на холме, обложенном дёрном, из неё, через забор, было видно тёмное стадо домов города, колокольни и пожарная каланча сторожили дома. Прислуга убирала посуду со стола, звякали
чашки. Вдоль забора прошли ткачи, один нёс бредень, другой гремел железом ведра, третий высекал из кремня искры, пытаясь зажечь трут, закурить трубку. Зарычала собака, спокойный голос Тихона Вялова ударил
в тишину...
Наталья любила кормить его пшеничным хлебом с патокой, он сам научился макать куски хлеба
в чашку патоки; радостно рыча, покачиваясь на мохнатых ногах, совал хлеб
в розовую, зубастую
пасть, обсасывал липкую, сладкую лапу, его добродушные глазёнки счастливо сияли, и он тыкал башкой
в колени Натальи, вызывая её играть с ним.
В интересной, но надоедающей книжке «Последние дни самоубийц» есть рассказ про одну девушку, которая, решившись отравиться с отчаяния от измены покинувшего ее любовника, поднесла уже к губам
чашку с ядом, как вдруг вспомнила, что, грустя и тоскуя, она уже более десяти ночей не ложилась
в постель.
В это мгновение она почувствовала, что ей страшно хочется
спать. Она тщательно спрятала
чашку с ядом, легла, выспалась и, встав наутро, с свежею головою записала все это
в свой дневник и затем отравилась.
Конечно, если бы Макар мог видеть, какое действие производила его речь на старого Тойона, если б он видел, что каждое его гневное слово
падало на золотую
чашку, как свинцовая гиря, он усмирил бы свое сердце. Но он всего этого не видел, потому что
в его сердце вливалось слепое отчаяние.
A виновник суматохи, вороненок, страшно испугавшись всего этого шума и кутерьмы, совсем потерял голову. Он недоумевал с минуту, потом неожиданно встрепенулся и с решительным видом заковылял по скатерти, опрокидывая по пути
чашки и стаканы. Мимоходом
попал в сухарницу, выскочил из неё, как ошпаренный, наскочил на лоток с хлебом и,
в конце концов, очутился
в крынке с молоком, уйдя
в нее по самую шею.
Уже все
спали, шелестело тяжелое дыхание, влажный кашель колебал спертый, пахучий воздух. Синяя, звездная ночь холодно смотрела
в замазанные стекла окна: звезды были обидно мелки и далеки.
В углу пекарни, на стене, горела маленькая жестяная лампа, освещая полки с хлебными
чашками, —
чашки напоминали лысые, срубленные черепа. На ларе с тестом
спал, свернувшись комом, глуховатый Никандр, из-под стола, на котором развешивали и катали хлебы, торчала голая, желтая нога пекаря, вся
в язвах.
Как раньше, глядя
в подпечек, откуда торчали поломанные хлебные
чашки, дрова, мочало помела, — точно непрожеванная пища
в черной, устало открытой
пасти, — он глухо заговорил...
Старая собака и ребенок вместе кочевали целый день на бакше; вместе они
спали, утомясь, под тенью черемухи; вместе ели из одной
чашки молоко с накрошенным туда хлебом; и иногда Кинжалка обижал ребенка, поедая большую часть его завтрака, а еще чаще мальчик обижал собаку, беспощадно теребя ее за уши, колотя деревянной ложкой по лбу и даже кусая,
в детской запальчивости, за его добрую морду.
— Нет, теперь. Теперь горячий, после холодный. — Она ухватила кофейник за ручку и, высоко приподняв его, стала лить
в обе
чашки. Кофе
падал тонкою, как бы перекрученною струей; Колибри положила голову на плечо и смотрела, как он лился. — Вот, клади сахару… пей… и я буду!
Что-то
упало в соседней комнате на пол и разбилось; должно быть, Катя уронила
чашку или блюдечко, потому что отец Сисой вдруг плюнул и проговорил сердито...